Анаксагор из Клазомен: философ Ума у Риберы и Лангетти

Подняв правую руку над головой, в движении, которое выворачивает плечо и даёт разорванной рубахе распахнуться до середины туловища, старик на картине XVII века из Художественного музея Филадельфии (Philadelphia Museum of Art) держит циркуль за головку и опускает его ножки к поверхности небесного глобуса. Музей приписывает эту написанную маслом картину, датируя её около 1660 года, Джованни Баттиста Лангетти и отождествляет изображённого с Анаксагором из Клазомен (ок. 500–428 до н. э.) — философом-досократиком, который первым из людей своего занятия поселился в Афинах и первым, насколько нам известно, объяснил затмения тем, что одно небесное тело заслоняет другое. Поколением раньше, в 1636 году, Хусепе де Рибера написал его совсем иначе: склонившимся над массивной книгой, в залатанной одежде. Оба портрета воображаемые, и каждый со своей стороны прочитывает традицию, которая начинается со скудных фрагментов самого философа и через Платона и Аристотеля доходит до биографов поздней Античности.

Из Клазомен в Афины Перикла

Выходец из богатой аристократической семьи Клазомен, города на западном побережье Малой Азии, Анаксагор, по преданию, уступил отцовское имущество родственникам, чтобы посвятить себя философии. Анекдоты, собранные Диогеном Лаэртским в «Жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», рано сложили образ мыслителя, равнодушного ко всему, что не касается неба. Родственникам, упрекавшим его в нерадивости, он ответил вопросом, почему же они сами не заботятся об имуществе; тому, кто спросил, неужели ему нет дела до отечества, он указал на небо и сказал, что очень даже есть; а когда его попросили сказать, для чего он родился, ответил, что родился для созерцания солнца, луны и неба. Такие рассказы биографической литературы с трудом поддаются исторической проверке, но ценны как свидетельства того, каким его запомнила Античность, и мы ещё встретимся с ними перед двумя картинами.

Ему было двадцать лет, пишет тот же биограф, когда Ксеркс переправился через Геллеспонт в 480 году до н. э.; отсюда выводят, что родился он около 500 года до н. э. Дальше почти каждый этап его жизни смещается в зависимости от исследователя, как подробно показывает посвящённая ему статья Патриции Курд и Джона Сиско в Стэнфордской философской энциклопедии. Для его прибытия в Афины предлагались даты от 480 года до н. э., маловероятной для города, вовлечённого тогда в войну, до 456 года до н. э., которую отстаивал Мансфельд, а за ним и другие исследователи; иная реконструкция, предложенная Янко, помещает философа в Лампсак, под покровительство Фемистокла, в 466–460 годах до н. э., прежде чем тот добрался до Афин и вошёл в окружение Перикла. В городе, где он прожил от двадцати до тридцати лет как друг и подопечный Перикла, его идеи распространились далеко за пределы узкого круга собеседников: их знали Софокл и Еврипид, возможно, и Эсхил, а уж комедиограф Аристофан — наверняка.

Он написал лишь одну книгу, которую, как говорит Сократ в платоновской «Апологии», можно было купить самое большее за драхму. Её датировка колеблется так же — от 470-х годов до 440 года до н. э.; статья Стэнфордской энциклопедии считает особенно убедительным предложение Грэма, относящего её к промежутку между 478 и 466 годами до н. э. и опирающегося на два астрономических события, о которых речь пойдёт ниже. Сохранилось двадцать два фрагмента, всего 118 строк текста, переданных позднейшими философами и комментаторами. В каноническом собрании досократиков Дильса и Кранца Анаксагор значится под номером 59. Сочинение, по словам Диогена, начиналось с утверждения, что все вещи были вместе, пока не пришёл Ум и не упорядочил их, и по этому началу сам философ получил прозвище «Ум» (Нус).

Обвинение в нечестии и Лампсак

Солнце, которое традиционная религия почитала как бога, было для Анаксагора раскалённым камнем, и это мнение вместе с другими, сочтёнными опасными, навлекло на него обвинение в нечестии. Об обстоятельствах суда античные рассказы расходятся настолько, что Диоген приводит версии одну за другой, не выбирая между ними. По Сотиону, обвинителем был Клеон, а философа, назвавшего солнце раскалённой глыбой металла, приговорили к штрафу в пять талантов и к изгнанию. По Сатиру, его обвинил Фукидид, политический противник Перикла, добавивший к нечестию обвинение в сговоре с персами, вследствие чего Анаксагор был заочно приговорён к смерти. Гермипп говорил о заключении и освобождении после обращения Перикла к народу, Иероним — об оправдании, которым тот был обязан скорее сочувствию судей.

Современные исследователи относили суд к 450, 437, 434 или 430 году до н. э. Последняя дата, которую авторы статьи считают наиболее вероятной, связывает дело с периодом, когда неудачные походы 431 и 430 годов до н. э. и вспышка чумы пошатнули положение Перикла и вместе с ним сделали уязвимыми людей из его окружения, в том числе Фидия и Аспасию. Плутарх связывает преследование с псефизмой Диопифа, направленной против тех, кто не верил в богов и учил о небесных явлениях. В том же контексте читается фраза, которую Сатир приписывает философу, узнавшему в тюрьме одновременно о своём приговоре и о смерти двух сыновей: он знал, что они смертны, с той минуты, как их породил. Произнесённая посреди чумы, лишившей и Перикла собственных сыновей, она звучит менее холодно, чем если перенести её в другой год.

Поселившись в Лампсаке, на южном берегу Геллеспонта, он умер там в 428 году до н. э. Лампсакийцы похоронили его с большими почестями. Когда, по словам Диогена, его спросили, что сделать в память о нём, он попросил, чтобы мальчикам города каждый год давали отдых в месяц его смерти, — обычай, сохранявшийся ещё во времена биографа.

Всё во всём: физика Анаксагора

Его мысль развивалась между двумя традициями. С одной стороны, милетцы — Фалес, Анаксимандр и Анаксимен — пытались объяснить мир закономерностями самой природной системы, не прибегая к олицетворённым богам, и к этой линии принадлежит Анаксагор: в его сохранившихся фрагментах слово «бог» не встречается. С другой стороны, Парменид утверждал, что небытие не может быть и что, следовательно, возникновение и гибель невозможны. Этот запрет клазоменец принимает, но толкует его по-своему: эллины, пишет он в одном из фрагментов (B17), неправильно мыслят возникновение и гибель, ибо ничто не возникает и не гибнет, но смешивается и разделяется из уже существующего, и правильнее было бы называть возникновение смешением, а гибель — разделением. Движение же, которое элеец отвергал, Анаксагору необходимо, и в этом пункте он от него отходит.

Принцип, теснее всего связанный с его именем, сформулирован в другом фрагменте (B11): во всём есть доля всего. Слиток золота, по этой логике, содержит и землю, и воду, и мясо, и волос — доли всех основных видов вещества, которые, чтобы сосуществовать повсюду, должны пронизывать друг друга. Питание давало почти хрестоматийный пример. Когда ребёнок ест хлеб и пьёт молоко, а его тело наращивает плоть, кровь и кости, изменение происходит не оттого, что одно вещество превращается в другое: эти составные части уже были в пище и лишь накапливаются. Вопрос «как могли бы волосы возникнуть из того, что не волосы?», сохранённый анонимным схолиастом Григория Назианзина, подытоживает это рассуждение, хотя подлинность фрагмента оспаривалась.

Если всё во всём, остаётся объяснить, почему золото выглядит как золото. Ответ содержится во фрагменте B12: каждая вещь есть и была наиболее явно тем, чего в ней больше всего. Это не значит, как часто полагают, что преобладающая составляющая должна превышать половину массы; достаточно, чтобы она превосходила каждую из прочих составляющих по отдельности. Возможность полного разделения, которое упразднило бы всеобщую смесь, исключается его учением о бесконечном: у малого нет наименьшего, но всегда есть ещё меньшее, а у большого — всегда большее (B3). Менее ясны «семена», упомянутые во фрагменте B4b: их толковали то как биологические семена, то как обозначение самих основных веществ, из которых в каком-то смысле прорастает всё остальное. Термин «гомеомерии», наконец, которым позднейшая традиция обобщила его систему, скорее всего, принадлежит Аристотелю, а не самому Анаксагору.

Ум и космический вихрь

Среди всего смешанного несмешанным остаётся лишь одно. Ум, согласно самому пространному из сохранившихся фрагментов (B12), беспределен и самовластен и не смешан ни с одной вещью, ибо, будь он смешан, вещи, с которыми он смешался бы, мешали бы ему властвовать над ними; теперь же, будучи один сам по себе, тончайшим и чистейшим из всего, он обладает полным знанием обо всём и наибольшей силой. Он привёл в движение круговращение, которое началось с малой области, теперь охватывает большее и охватит ещё большее, и он упорядочил всё, чему предстояло быть, что было и чего теперь нет, что есть и что будет, а также круговращение, в котором движутся звёзды, солнце, луна, воздух и эфир. Вихрь, расширяясь, заново распределяет вещество и даёт выделиться отдельным предметам мира, а в другом фрагменте (B4a) философ говорит о людях, которые населяют города и возделывают землю, имея солнце и луну, «как у нас», выдвигая тезис о множестве подобных миров, топография которых нигде не проясняется.

Этот принцип, обещавший больше, чем давал, вызвал самое известное разочарование античной философии. В платоновском «Федоне» Сократ рассказывает, как обрадовался, услышав, что Ум всё упорядочивает, ожидая узнать из книги Анаксагора, почему вещам лучше всего быть такими, каковы они есть, и как, прочитав её, увидел, что автор вовсе не пользуется Умом для объяснения мирового устройства, а приводит в качестве причин воздух, эфир, воду и множество других странных вещей. Аристотель повторил эту критику, но написал и фразу, определившую место Анаксагора в истории мысли: когда тот сказал, что ум присутствует в природе, как и в живых существах, как причина мира и всякого порядка, он показался трезвым рядом с теми, кто до него говорил наобум («Метафизика» I 3, 984b15).

Чем именно был Ум, современная наука так и не пришла к согласию. Для одних интерпретаторов это особое, тончайшее вещество, для других — попытка описать нечто бестелесное прежде, чем появился язык для такого описания, а третье прочтение видит в нём сам закон природы. Большинство нынешних исследователей, вопреки суждению платоновского Сократа, понимают его как целевую причину: Седли — с упором на антропоцентрическую направленность космогонии, Лакс — как непрерывное познающее различение составных частей. Фрагмент Филодема из геркуланских папирусов (PHerc. 1428), не включённый в собрание Дильса и Кранца и изданный Вассалло, приписывает Анаксагору мысль, что движение, вызванное Умом, было, есть и будет всегда, то есть что у космогонии не было первого мгновения. Влияние этого принципа отчётливо видно в космическом уме платоновского «Тимея», в неподвижном двигателе Аристотеля и в его учении о человеческом уме в трактате «О душе».

Затмения, метеориты и солнце как раскалённый камень

Объяснение затмений через заслонение одного тела другим, по-видимому, опиралось на наблюдение и свидетельства. 17 февраля 478 года до н. э. кольцеобразное солнечное затмение, видимое из Афин, Клазомен и Лампсака, бросило тень на большую часть Пелопоннеса, и мореходы, пересекавшие Эгейское море, могли передать весть о нём. Из подобных сообщений, возможно, происходят два приписываемых ему, а в остальном странно конкретных утверждения: что луна величиной с Пелопоннес и что солнце больше луны. Поэтому затмение 478 года считается нижней хронологической границей для написания его книги.

Он также первым утверждал, что на небе есть твёрдые тяжёлые тела, удерживаемые неистовым вращением вихря, и что некоторые из них, одолев его силу, однажды упадут на землю. Несколько лет спустя, в 466 году до н. э., по Плинию, когда на ночном небе была видна комета, камень величиной с повозку упал у Эгоспотам, на берегу Геллеспонта напротив Лампсака, и Анаксагор приобрёл славу человека, «предсказавшего» его падение. Диоген пишет, что он предрёк падение камня с солнца и что Еврипид, которого Диоген считает учеником Анаксагора, в «Фаэтоне» называет солнце золотым комом. Тот же год принёс, согласно анализу, принятому в стэнфордской статье, и опровержение: теорию комет, которые философ объяснял как соединение планет, опровергла комета Галлея, видимая во всём Средиземноморье с июня по август 466 года до н. э., — обстоятельство, говорящее в пользу того, что книга вышла до этого года. Таким же естественным образом он объяснял гром и молнию, смерчи, град и разливы Нила, которые приписывал таянию снегов в горах Эфиопии, а землю представлял плоской, в форме барабана.

Эпизод, рассказанный Плутархом, показывает, как теория проникла в круг Перикла. 3 августа 431 года до н. э., когда флот готовился к отплытию, произошло солнечное затмение, и среди экипажей распространилась паника. Перикл закрыл своим плащом глаза перепуганному кормчему и спросил, считает ли тот это страшным знамением; когда тот ответил отрицательно, Перикл спросил, в чём же разница с затмением, кроме того, что его вызвало нечто большее, чем плащ. Что касается чувств, Анаксагор признавал, что их слабость мешает нам различать истину (B21), но допускал, что явления открывают взгляд на скрытое (B21a), и позднее Аристотель использует его объяснение затмений как образец научного объяснения во «Второй аналитике».

Анаксагор в живописи XVII века

Открытие и издание классических текстов в XVI и XVII веках оживили интерес к философам древности, и в Неаполе, где испанская аристократия вице-королевства составляла главную клиентуру Риберы, образ мудрого старца, бедного и смиренного, стал живописным сюжетом с собственным спросом. Каталог LACMA отмечает применительно к философу из той же группы работ, что художник изображал мыслителей бедняками, подчёркивая их приверженность метафизическим, а не материальным целям, и что аскетизм, который традиция приписывала древним философам, пророкам и святым, находил отклик у испанской католической публики. Наконец, Диоген Лаэртский служил источником не только анекдотов, но и физиогномических указаний, и на основе таких описаний до сих пор предпринимаются попытки отождествить фигуры без надписей.

Циркуль и небесный глобус на филадельфийской картине

Музейная карточка называет произведение The Philosopher Anaxagoras, датирует его около 1660 года и с оговоркой «приписывается» относит к Джованни Баттиста Лангетти (1625–1676). Картина маслом на холсте размером 99,7 × 134 см, инвентарный номер W1904-1-25, поступила в собрание в 1904 году как покупка на средства фонда У. П. Уилстака (W. P. Wilstach). В краткой заметке музей помещает Анаксагора в IV век до н. э., тогда как античные свидетельства и философская литература сходятся на годах ок. 500–428 до н. э., то есть на V веке. В качестве примет образа музей называет славу его астрономических и математических открытий и аскетическую жизнь, на которую художник указывает одеждой из звериной шкуры. Это отождествление, впрочем, не единственное из предложенных: в описаниях цифровой репродукции картины встречается и имя Архимеда.

Горизонтальная композиция открывается слева на бурное небо с серо-белыми облаками и просветами глубокой синевы над низким тёмным горизонтом, а фигура, поставленная по диагонали, заполняет центр. Свет сильно падает на обнажённый торс и белую рубаху, разорванную и свисающую распахнутой, а на плече, возле глобуса, различим мех одеяния. Лицо, обрамлённое длинной седоватой бородой с тёплыми бликами, дано в ракурсе, взгляд обращён к глобусу. Правая рука согнута над головой и держит инструмент за верхний конец, левая же проходит перед телом и опирается на сложенный лист или книгу в нижнем левом углу. Глобус на тёмной точёной подставке, окружённый кольцами, несёт нарисованные фигуры созвездий, среди них длинную извилистую линию, похожую на тело змеи, и мелкие красноватые пометки. На столе справа — маленькая чернильница с белым гусиным пером и развёрнутый лист со строкой букв, которые на доступной репродукции не читаются.

В противоположность читающему философу Риберы, философ Лангетти изображён под открытым небом, в момент измерения. Этот выбор можно прочитать как живописное переложение анекдотов Диогена — о человеке, который указывает на небо как на своё отечество и заявляет, что родился для созерцания солнца, луны и неба, — хотя мы не знаем, имели ли художник или заказчик в виду именно эти места.

Книга и залатанная одежда на картине Риберы

В 1636 году в книгах неаполитанского Banco dello Spirito Santo был записан платёж в сто дукатов, аванс в счёт общей суммы в пятьсот, от Лоренцо Камби и Симоне Верцоне «Gioseppe de Ribera» за двенадцать картин высотой в пять и шириной в четыре пальмы, на каждой из которых художник должен был собственноручно написать философа, для «conte Carlo Felesbergh», то есть князя Карла Евсевия фон Лихтенштейна, со сроком исполнения в шесть месяцев. Документ, опубликованный в 1983 году Эдуардо Наппи и прокомментированный в 1986 году Крейгом Фелтоном в журнале The Burlington Magazine, цитируется в каталоге собрания Клоуза музея в Индианаполисе, в статье о философе Риберы, скорее всего Евклиде, подписанном и датированном 1637 годом. Из двенадцати картин в итоге были доставлены шесть; они оставались в собраниях князей Лихтенштейнских до 1954 года, когда были рассеяны. Евклид из Индианаполиса имеет размеры около 124,7 × 98,7 см, философ из LACMA — 124,3 × 99,1 см.

«Анаксагор», картина маслом на холсте 1636 года размером 120 × 95 см, находится в частном собрании. Повёрнутая влево, в профиль, фигура склоняет голову над толстой книгой, которую держит обеими руками, одной поддерживая её снизу. Курчавые белые волосы и белая борода, лоб и щека принимают свет, падающий слева сверху, тот же свет, что высветляет страницы с проведёнными на них линейными геометрическими фигурами, тогда как фон остаётся тёмным и почти однородным. Грубый коричневый хитон залатан на плече и на руке кусками более светлой ткани, а из-под него видны серо-голубой воротник и красный рукав. На краю стола, на переднем плане, сложенные листы бумаги тоже несут слабые следы линий. Над ними, в тёмной зоне под рукой, поддерживающей книгу, надпись, выполненная светлым мазком, на доступной репродукции уверенно не читается.

Заплаты на одежде принадлежат к условности бедного мудреца, которую Рибера культивировал во всех своих сериях философов. В случае Анаксагора, однако, эта условность обретает особый отзвук, если вспомнить рассказ о богатом юноше из Клазомен, оставившем имущество родственникам. Геометрические фигуры на страницах, со своей стороны, связывают образ с его славой математика и астронома — той самой, на которую ссылается и филадельфийский музей применительно к картине Лангетти. Принадлежность произведения к заказу князя подтверждается каталогом собрания Клоуза, где «Анаксагор» включён в число шести доставленных картин и упомянут среди фигур, опознаваемых по надписям.

Источники и литература

• Curd, P., & Sisko, J. (2026). Anaxagoras. Stanford Encyclopedia of Philosophy, Stanford University (первая публикация — 2007, существенная редакция — 9 августа 2026).
• Diogenes Laertius (1925). Lives of Eminent Philosophers, кн. II, гл. 3 (Анаксагор). Пер. R. D. Hicks. Loeb Classical Library, Harvard University Press.
• Los Angeles County Museum of Art. Jusepe de Ribera, A Philosopher (1637), № M.91.125.2, музейная карточка.
• Philadelphia Museum of Art. The Philosopher Anaxagoras (ок. 1660), музейная карточка.