Гибрис, Ата, Немесида: нравственные уроки античных мифов и трагедий

Креонт властен запретить погребение умершего. Но вправе ли он это сделать? Вокруг этого разрыва между возможностью навязать решение и его справедливостью выстроена значительная часть «Антигоны» Софокла. Фиванский царь признает свою ошибку и попытается ее исправить, когда его решение уже приведет к катастрофе.

Гибрис, ата, немесида: этими понятиями мы часто описываем выход за пределы дозволенного и его последствия в древнегреческой словесности. Однако истории эти между собой различны. Икар и Сизиф рассматриваются здесь сквозь призму мифологической традиции, тогда как Прометей вдобавок оказывается главным героем дошедшей до нас трагедии. Сведенные вместе с Эдипом и Креонтом, они образуют ряд персонажей, которые страдают по очень разным причинам: одни знают, чем рискуют, другие не ведают даже собственного происхождения.

Что означали гибрис, ата и немесида

Гибрис может проявляться как оскорбительное поведение, рожденное чувством превосходства. В «Риторике» (II, 2, 1378b) Аристотель описывает его точнее: это навлечение позора на другого ради удовольствия, которое обидчик извлекает из чужого унижения. Слово тем самым получает вполне конкретное содержание, связанное с поступками и с тем, как человек пользуется силой по отношению к другим людям.

Ата затрагивает саму способность суждения. Термин обозначает пагубное заблуждение, ослепление ума, а иногда и беду, которая за ним следует. В XIX песни «Илиады» Агамемнон ссылается на Ату, объясняя оскорбление, нанесенное им Ахиллу. Часть ответственности он перекладывает на божественные силы, хотя и соглашается дать возмещение. Перед нами объяснение, которое дает сам герой посреди своего столкновения с другим человеком.

С немесидой связано негодование по поводу чего-то незаслуженного или несправедливого. Аристотель в «Риторике» (II, 9) рассматривает νεμεσᾶν как огорчение при виде незаслуженного счастья. Богиню Немесиду связывали также с воздаянием и с карой за неумеренность, и в иконографии она приобрела узнаваемый облик.

Переход от надменности к заблуждению, а от него к гибели дает полезную схему толкования. Прилагать ее к каждому произведению следует осторожно, особенно когда герою неизвестны важнейшие обстоятельства или когда он страдает за поступок, принесший пользу другим.

Икар: полет и условия, при которых он возможен

У римского поэта Овидия, в «Метаморфозах» (VIII, 183–235), Дедал мастерит крылья, чтобы вместе с сыном бежать с Крита. Икара он предупреждает, что держаться надо середины: внизу влага отяжелит крылья, наверху их погубит солнце. Увлеченный наслаждением полета, юноша покидает своего провожатого и поднимается ввысь. Воск, скрепляющий перья, тает, и Икар падает в море, взывая к отцу.

Историю можно читать как предостережение против неумеренности, если присмотреться к тому, как Овидий рассказывает о падении. Сооружение распадается от жара. Ни одно божество не появляется, чтобы повелеть юноше умереть, а сам Дедал благополучно спасается с помощью своего изобретения.

Ошибка Икара проявляется в тот момент, когда все, кажется, работает. Удача полета увлекает его, и он упускает из виду условия, на которых полет держится, а отец летит чуть впереди и тревожно оглядывается назад.

Сизиф и попытка обойти смерть

Сизифа Одиссей встречает в царстве мертвых, в одиннадцатой песни «Одиссеи» (593–600). Он толкает огромный камень к вершине, камень снова скатывается, и все начинается сначала. Краткое гомеровское описание передает муку, но не объясняет, каким преступлением она вызвана.

Предания, объясняющие его наказание, расходятся. По версии, которую приписывают Ферекиду, Сизиф открывает речному богу Асопу связь Зевса с его дочерью Эгиной. Когда Зевс посылает против Сизифа Танатоса, тому удается заточить его. Позже Сизиф добивается возвращения из Аида, ссылаясь на то, что ему не воздали погребальных почестей, хотя сам же просил жену их не совершать. Изложение мифа на сайте Университета Бригама Янга отделяет эти рассказы от гомеровской сцены, где причины осуждения так и не названы.

Его хитрость можно истолковать как попытку раз за разом изъять себя из общей человеческой участи. В муке с камнем всякое приближение к завершению сводится на нет. Остается телесное усилие, которое Гомер делает ощутимым через пот и пыль вокруг его головы.

Прометей: когда проступок идет на пользу людям

Более трудный нравственный вопрос ставит «Прометей прикованный», трагедия, дошедшая под именем Эсхила, хотя его авторство оспаривается в новейших исследованиях. Главный герой здесь титан, бессмертное божественное существо, а его противостояние касается выживания смертных.

Прикованный к скале за то, что помог людям и дал им огонь, Прометей представляет свои дары как условие цивилизации. На знаниях, которые он им передал, строится его защита, и он вполне сознает свой проступок и его цену. Такой выбор позволяет прочесть непокорность как ответственность перед теми, кто лишен силы.

Чью справедливость предлагается принять зрителю? Наказание налагает Зевс, а наказанный ссылается на благодеяние, оказанное им людям. Больше того, в диалоге об Ананке Прометей утверждает, что и Зевс подвластен судьбе. В сохранившейся трагедии конфликт остается открытым, и титан продолжает сопротивляться.

«Персы»: цена царской надменности

В «Персах» Эсхила, поставленных в 472 г. до н. э., катастрофа отчетливее связана с тем, что правитель преступил меру. Тень Дария толкует поход Ксеркса через его притязание покорить даже Геллеспонт, перекинув через море мост, словно на море можно наложить оковы. Это теологическое и политическое истолкование, которое принадлежит драматическому персонажу и звучит в пьесе, написанной греческим поэтом о поражении персов.

Но кто расплачивается за надменность царя? Пьеса настойчиво возвращается к павшим на войне и к плачу, который выходит далеко за пределы царского дома. Решение принимается на вершине власти, цена же расходится по всему обществу. Ксеркс возвращается живым, а хор в своем плаче спрашивает об именах тех, кто погиб.

Эдип: ответственность в неведении

В «Царе Эдипе» Софокла вопрос переносится к пределам человеческого знания. Чтобы избежать предсказания, что он убьет отца и соединится с матерью, Эдип покидает Коринф. Он не знает, что Полиб и Меропа, от которых он уходит, — его приемные родители. На пути бегства он встретит своего настоящего отца, Лая, не зная, кто перед ним.

Став уже царем Фив, Эдип упорно ищет убийцу Лая. Розыск открывает ему, кто он такой, и прошлое, о котором он не подозревал. Гнев и обвинения, которые он бросает другим, ложатся пятном на его поведение, однако отцеубийство и кровосмешение совершены без знания о родстве. Это неведение осложняет любую попытку считать его падение простым соразмерным наказанием, ведь разоблачение поражает вместе с ним Иокасту и их детей.

«Антигона» и запоздалое признание

В «Антигоне» Креонт запрещает хоронить Полиника, которого считает врагом города. Антигона ссылается на неписаные божественные установления и на долг перед братом. Здесь сталкиваются разные притязания на справедливость, а с ними и непреклонность тех, кто их отстаивает; это рассматривается и в посвященных пьесе материалах Университетского колледжа Лондона.

Предостережение Тиресия Креонт поначалу принимает за корыстное вмешательство. Когда его удается убедить изменить решение, Антигона уже покончила с собой. Следом кончают с собой Гемон и Эвридика. Сам Креонт остается в живых и признает свою ответственность.

Возможность что-либо исправить к этому времени резко сузилась. Креонт может отменить приказ, но остается лицом к лицу с утратами, которые этот приказ принес в его дом.

Немесида и Прометей на вазах XIX века

На вазах из Метрополитен-музея, воспроизведенных здесь, античность возвращается через декоративное искусство XIX века. Обе терракотовые вазы изготовлены в Копенгагене около 1875 г. Фредериком Сонне, роспись выполнил В. Вендрих, а сами композиции следуют мраморным рельефам Бертеля Торвальдсена 1825 г.

На вазе с Немесидой стоящая богиня держит развернутый свиток перед сидящим Зевсом. Возле его трона виден орел. Сцена показывает Немесиду, которая читает запись человеческой жизни богу, вершащему суд. На другой вазе Минерва в шлеме возлагает бабочку на голову маленькой человеческой фигурки, вылепленной Прометеем, который сидит справа. Бабочка символизирует душу.

Пальметтовый орнамент на шейке и пояс меандра обрамляют сцены. Фотографии черно-белые; на них заметны повреждения поверхности ваз, особенно у краев венчика и вокруг декоративных мотивов.