Древняя Греция и Рим: гражданство, олигантропия и пределы политического единства

У греческих городов был общий язык и общие святилища, Олимпия или Дельфы, и всё же они так и не образовали единого государства. Рим же, город Лация, не имевший поначалу никаких особых преимуществ, к началу III века до н. э. поставил под свой контроль бо́льшую часть Апеннинского полуострова. Это противопоставление так часто повторялось в новой историографии, что в конце концов стало восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Менее очевидны объяснения, которые ему давались. Самое старое возлагает вину за раздробленность на рельеф, то есть на горы, разделяющие долины, и на море, отрезающее острова. Второе, более туманное, говорит о некой врождённой склонности греков к автономии, словно речь идёт о черте национального характера, а не о политической позиции, у которой есть исторические причины.

Географическое объяснение выдерживает проверку хуже, чем кажется, если приложить его к самой Италии. Там Апеннины пересекают полуостров по всей его длине, и Рим столкнулся с народами, не говорившими на его языке: этрусками, сабинянами, эквами, вольсками, самнитами и греками южных колоний. Его задача, следовательно, была двоякой — сначала подчинить, затем ассимилировать, тогда как Спарта и Афины, оспаривая первенство в греческом мире, имели дело с людьми того же языка. Разумеется, и у этого сравнения есть свои пределы. Греческий мир не ограничивался Эгеидой и югом Балкан, а простирался от Массалии до берегов Понта Эвксинского, и ни одно государство классической эпохи не смогло бы контролировать столь рассеянную сеть городов. Однако то, что спартанцы и афиняне десятилетиями боролись за гегемонию и что Пелопоннесская война, с 431 по 404 г. до н. э., была по существу именно такой борьбой, показывает, что идея единого политического пространства не была чуждой, по крайней мере в самом ядре этого мира. Недоставало способа.

Римское решение: гражданство по ступеням

Этот способ Рим вырабатывал постепенно и не без крови, в войнах с соседями, которые были не менее жестокими, чем столкновения греческих городов между собой. Устроение, навязанное в 338 г. до н. э. после победы над латинами, которое Тит Ливий подробно излагает в своей римской истории, показывает, как мало эта политика имела общего с великодушием. Ланувий, Ариция, Номент и Пед получили полное римское гражданство, а Тускул сохранил те права, которые уже имел. Капуя и некоторые города Кампании получили частные права римского гражданина, но без права голоса. Остальным латинским городам было запрещено заключать браки друг с другом, вести между собой торговлю и собираться на общие советы, иначе говоря, иметь какие бы то ни было связи, которые не проходили бы через Рим.

Включение, таким образом, шло рука об руку с изоляцией, и именно этот двойственный характер во многом объясняет прочность римской системы. Каждая община была связана с центром своими, особыми отношениями. Лестница прав оставляла возможность подняться тому, кто сохранял верность, а гражданский коллектив рос такими темпами, каких не знал ни один греческий город. Под 293 г. до н. э. Ливий сообщает о цензе в 262 321 гражданина. Современные исследователи спорят о том, кого именно охватывали эти цифры, но порядок величин не оставляет места недоразумениям, если сопоставить его с несколькими десятками тысяч граждан самого многолюдного греческого города.

На этот людской резерв натолкнулся Пирр Эпирский, когда в 280 г. до н. э. переправился в Италию на помощь Таренту. Он победил при Гераклее и при Аускуле, понеся потери, от которых позднее пошло выражение «пиррова победа», но римский союз не распался. Плутарх вкладывает в уста посла Пирра, фессалийского оратора Кинея, сравнение Рима с Лернейской гидрой: его армии возрождались, сколько бы их ни истребляли. К тому же кругу рассказов принадлежит сцена с Гаем Фабрицием Лусцином, которого Пирр, опять же по Плутарху, пытался напугать, внезапно выведя у него за спиной слона. Эту сцену Фердинанд Бол написал в 1656 году для амстердамской ратуши как пример непоколебимой гражданской добродетели. Эти рассказы были записаны почти через четыре столетия после событий и несут все черты морального назидательного примера. Это не отменяет главного: Пирр выигрывал сражения у государства, способного восполнять свои потери, тогда как сам он этого не мог.

Было бы, однако, ошибкой представлять себе распространение римского гражданства как гладкий и добровольный процесс. Италийские союзники на протяжении двух столетий поставляли воинов для римских походов, не участвуя в принятии решений. Им пришлось взяться за оружие в Союзнической войне 91-88 гг. до н. э., чтобы вырвать равноправие, которое Рим не решался им предоставить, и лишь тогда римское гражданство распространилось на Италию к югу от По.

Спарта: убывающее гражданство

Пока Рим рос, Спарта уменьшалась. Цифры, которые сообщают нам античные авторы, далеки от переписей в современном смысле, но все они указывают в одном направлении. Геродот заставляет изгнанного царя Демарата сказать Ксерксу в 480 г. до н. э., что мужчин в Спарте около восьми тысяч. Полтора века спустя Аристотель отмечает в «Политике», что у города не было уже и тысячи, хотя его земля, по его мнению, могла бы прокормить полторы тысячи всадников и тридцать тысяч гоплитов. Плутарх, говоря о временах Агиса IV в середине III века, пишет в жизнеописании Агиса, что оставалось не более семисот спартиатов и из них лишь около сотни владели землёй и наделом.

Механизм этого сокращения не составляет загадки. Статус полноправного гражданина, одного из «равных» (гомеев), как их называли, предполагал земельный надел и регулярный взнос в сисситии, общие трапезы. Тот, кто больше не мог вносить свою долю, опускался в низшую категорию, лишённую политических прав. Не существовало систематического механизма обновления гражданского коллектива за счёт периэков или илотов, а принятие чужеземцев в сословие спартиатов оставалось чрезвычайно редким. Аристотель уже видел корень проблемы в сосредоточении земли в немногих руках.

Когда попытка обновления наконец пришла, она пришла поздно. Агис IV предложил отмену долгов и передел земли и в 241 г. до н. э. был казнён. Несколько лет спустя Клеомен III осуществил значительную часть той же программы, даровал гражданство периэкам и сформировал отряд в четыре тысячи гоплитов. Однако в 222 г. до н. э. он был разбит при Селласии македонским царём Антигоном III Досоном, который, по Полибию, оставил в Спарте наместником беотийца Брахилла. Двух царей-реформаторов легко спутать, когда их рассматривают вместе. Антигону, однако, противостоял лишь Клеомен, поскольку Агис умер почти двадцатью годами ранее, и это поражение поставило Спарту под прямое македонское влияние.

Афины: открытее, но не открыты

Афины не знали спартанской олигантропии, и их часто представляют противоположным примером: городом, где метек мог стать гражданином, а военные потери восполнялись новыми гражданами. Эта картина нуждается в поправке. Для афинского гражданского коллектива Геродот приводит, в риторической формулировке, относящейся к началу V века, число в тридцать тысяч афинян. Однако закон, принятый в 451/0 г. до н. э. по предложению Перикла, как сообщает «Афинская полития», ограничил гражданство теми, у кого оба родителя были афинянами. Принятие иноземцев в гражданство требовало особого постановления народного собрания и оставалось исключением. И гегемония города, Делосский союз, изображённый на карте 431 г. до н. э., держалась на форосе и гарнизонах, без какого-либо участия союзников в политических правах. Дарование афинского гражданства самосцам в 405 г. до н. э., после разгрома при Эгоспотамах, пришло тогда, когда у города уже не было флота, чтобы его защитить.

Суд над стратегами после Аргинус

Именно в этих Афинах, на двадцать шестом году войны, произошёл эпизод, к которому часто обращаются те, кто хочет показать, куда вело отсутствие институциональных сдержек в народном собрании. Летом 406 г. до н. э. афинский флот разбил пелопоннесцев у Аргинус, островков у побережья Малой Азии напротив Лесбоса. В морском сражении погиб спартанский наварх Калликратид, а противники потеряли, по словам Эвриптолема, семьдесят кораблей. Ксенофонт сначала сообщает, что афиняне потеряли двадцать пять кораблей вместе с экипажами, кроме немногих спасшихся, а позднее, в речи Эвриптолема, говорится о двенадцати погибших кораблях и о сорока семи кораблях, назначенных для спасения. Стратеги поручили спасательную операцию этим сорока семи кораблям под командованием триерархов Ферамена и Фрасибула, а сами отплыли против неприятеля к Митилене. Однако буря сорвала оба замысла, и потерпевшие кораблекрушение погибли.

О том, что последовало в Афинах, главным нашим источником служит рассказ Ксенофонта. Из восьми стратегов, участвовавших в битве, двое не вернулись. Шестеро вернувшихся, среди них Перикл, сын одноимённого государственного деятеля и Аспасии, были заключены под стражу и защищались перед первым собранием коротко и без того времени, которое полагалось по закону. Тем не менее они были очень близки к тому, чтобы убедить собрание, пока решение не отложили, потому что стемнело и при голосовании уже нельзя было различить поднятые руки. В промежутке справлялись Апатурии, праздник, на котором собирались родственники. На следующем собрании совет внёс предложение Калликсена: пусть афиняне голосуют по филам, с двумя урнами для каждой, о виновности или невиновности всех стратегов сразу, одним-единственным голосованием.

По рассказу Ксенофонта, противозаконным было совместное осуждение всех стратегов одним голосованием вместо отдельного суда над каждым, и вокруг этого сложилось сопротивление. Эвриптолем, сын Писианакта и родственник одного из обвиняемых, вместе с другими подал против Калликсена жалобу о противозаконии. Толпа же кричала, что недопустимо мешать народу делать то, что он хочет, а когда Ликиск предложил судить тем же голосованием и тех, кто настаивает на жалобе, они отступились. Из пританов, обязанных поставить вопрос на голосование, некоторые сначала отказались, но, получив те же угрозы, уступили. Исключением остался лишь Сократ, сын Софрониска, который заявил, что не сделает ничего противозаконного. Тогда Эвриптолем предложил судить каждого отдельно, согласно суровой псефисме Каннона. Он напомнил также, что один из стратегов сам спасся на потерявшем управление корабле и в тот самый момент нуждался в том, чтобы кто-нибудь его подобрал. Его предложение одержало верх при первом голосовании, но клятвенное возражение Менекла привело ко второму, на котором победило предложение совета. Осуждены были все восемь, и шестеро находившихся в городе были казнены.

Ксенофонт был современником событий, но написал «Греческую историю» много лет спустя, будучи учеником Сократа и с явной сдержанностью относясь к радикальной демократии. Его версия возлагает значительную часть вины на Ферамена и на мнимых скорбящих, которых тот, по Ксенофонту, подослал в собрание после Апатурий. В ключевых пунктах она расходится с изложением Диодора, писавшего три с половиной века спустя и опиравшегося, по господствующему мнению, на Эфора. Со времён Джорджа Грота, английского историка XIX века, взявшего на себя защиту афинской демократии от её критиков, исследователи склонялись к тому, чтобы отдавать предпочтение Диодору, и лишь недавно это предпочтение стали ставить под сомнение. Не во всех источниках одинаково описана и роль Сократа. В «Апологии Сократа» Платона и в «Греческой истории» он выступает одним из пританов, тогда как в «Воспоминаниях о Сократе» Ксенофонта — эпистатом, то есть председателем собрания в тот день.

Старая эссеистика приписывала неистовство собрания гражданскому коллективу, якобы испорченному новыми гражданами, не связанными с городом узами; источники не дают этому тезису никакой опоры. Более вероятным представляется иное толкование: суд показал, что могло означать верховенство собрания из тысяч граждан в городе, истощённом четвертью века войны, с тысячами моряков, погибших в море, и без института, способного остановить демос, когда тот решал обойти собственные процедуры. Вскоре, как отмечает сам Ксенофонт, афиняне раскаялись и обратились против тех, кто их увлёк. На следующий год при Эгоспотамах флот, победивший у Аргинус, был уничтожен, лишившись многих своих опытных стратегов.

Контрапункт Клайва и его пределы

Контрапункт из совсем другой эпохи помогает увидеть, что было поставлено на карту. Роберт Клайв, военный и администратор Ост-Индской компании, получил после своей победы при Плесси в 1757 году подарки на сумму около 234 000 фунтов, главным образом в связи с возведением на престол Мир Джафара, правителя, которому сам помог прийти к власти в Бенгалии. В мае 1773 года Палата общин обсуждала обвинения, выдвинутые против него комитетом полковника Бергойна, как фиксирует History of Parliament. По словам его биографа Джона Малкольма, Палата признала, что он получил сумму в 234 000 фунтов, но отклонила ту часть предложения, которая обвиняла его в злоупотреблении властью, а последовавшая резолюция признала, что он вместе с тем оказал своей стране великие услуги.

Поставленные рядом, эти два дела можно прочесть как доказательство того, что зрелое государство умеет взвешивать справедливость и интерес, тогда как афинское собрание пожертвовало и тем и другим. Но их можно прочесть и наоборот, как случай безнаказанности могущественного человека перед палатой с узким кругом избирателей, где сам Клайв контролировал места, а некоторые депутаты имели интересы в Компании. Стратеги Аргинус, напротив, как бы несправедлив ни был их приговор, держали ответ перед собранием, в которое входили родственники погибших. Оба института различались столь коренным образом — представительная палата XVIII века и прямое собрание V века до н. э., — что сравнение проливает больше света на вопрос о том, кто судит сильных, чем на вопрос о единстве. И, быть может, именно в этом его польза для исходного вопроса: государство, неспособное защитить собственных стратегов от своего минутного гнева, едва ли убедило бы другие города доверить ему своих граждан. Клайв умер в ноябре 1774 года. Калликсен, по Ксенофонту, бежал до суда, вернулся в Афины с демократами из Пирея после падения Тридцати и, ненавидимый всеми, умер от голода.

Источники и литература

• Aristotle (attrib.). Athenaion Politeia, 26.4.
• Aristotle. Politics, II, 1270a.
• Diodorus Siculus. Bibliotheca historica, XIII, 97-103.
• Herodotus. Histories, V, 97 и VII, 234.
• Lee, A. Xenophon and the Arginusae Trial. Society for Classical Studies. Тезисы научного доклада.
• Livy. (1912). Ab urbe condita, VIII, 14 и X, 47 (пер. Canon Roberts). London: J. M. Dent & Sons. Perseus Digital Library, Tufts University.
• Malcolm, J. (1836). The Life of Robert, Lord Clive, т. III. London: John Murray. Project Gutenberg.
• Plato. Apology, 32b.
• Plutarch. (1921). Agis and Cleomenes, Agis 5-6, Cleomenes 11 (пер. B. Perrin). Plutarch’s Lives, т. X. Cambridge, MA: Harvard University Press.
• Plutarch. Pyrrhus, 19-21.
• Polybius. Histories, XX, 5.
• Sutherland, L. S. & Namier, L. (1964). Clive, Robert (1725-74). В кн.: L. Namier & J. Brooke (ред.), The History of Parliament: the House of Commons 1754-1790.
• Xenophon. Hellenica, I, 6-7. Perseus Digital Library, Tufts University.
• Xenophon. Memorabilia, I, 1, 18.