Пророк Аввакум: книга, предания и его память в православном богослужении

Пророк Аввакум, восьмой в ряду двенадцати так называемых малых пророков Ветхого Завета как в еврейском каноне, так и в переводе Семидесяти, принадлежит к тем фигурам библейской письменности, о которых мы знаем гораздо больше по их словам, чем по их жизни. Книга, носящая его имя, всего три главы, не сообщает ни имени отца, ни места происхождения, ни времени, а лишь имя и звание пророка; то же, что мы читаем сегодня в синаксарях о его колене, отце и кончине, восходит к позднейшим преданиям, иудейским и христианским, записанным столетия спустя и нередко противоречащим друг другу. Православная Церковь совершает его память 2 декабря. Отделить то, что говорит сама книга, от того, что наслоилось вокруг неё, — вот, по-моему, единственный надёжный путь к нему.

Одно имя, два колена и почти никаких биографических сведений

Первую трудность создаёт уже имя. В еврейском тексте пророк зовётся Хавакук, Семьдесят толковников передали его как Ἀμβακούμ (Амвакум), а в греческой церковной традиции утвердилась форма Аввакум. Толкование «горячее объятие», повторяемое новыми синаксарями, опирается на еврейский корень со значением «обнимать» и само по себе древнее — его принимает уже блаженный Иероним, однако новейшие исследователи предложили и иное происхождение, от аккадского названия некоего растения, что показывает, сколь ненадёжна этимология имени, не встречающегося больше нигде в еврейской Библии.

Интереснее, а для понимания того, как складываются жизнеописания пророков, и показательнее, — разногласие древних источников о его происхождении. Так называемые «Жития пророков», собрание кратких биографических заметок, обычно и с немалой осторожностью датируемое началом христианской эры и сохранившееся в христианских редакциях, часть которых приписывалась святителю Епифанию Кипрскому, относят его к колену Симеонову и к полю Вифзухар, и именно эта версия перешла в православный синаксарь. Древний же греческий перевод повествования о Виле и драконе, то есть дополнения к Книге Даниила, представляет его в надписании сыном некоего Иисуса из колена Левиина. Некоторые исследователи связывали эту версию с псаломским характером третьей главы книги, наводящим на мысль о литургическом употреблении в Храме, но связь эта остаётся гипотезой. Наконец, отчество Сафат, приводимое в некоторых новых синаксарях, в библейском тексте не встречается.

Так же обстоит дело и с датировкой. Синаксари относят его служение к 672–650 годам до Р. Х., однако книга говорит о халдеях, то есть о нововавилонянах, как о восходящей и грозной силе, тогда как Нововавилонская держава складывается лишь с 626 года до Р. Х., а её господство над Сирией и Палестиной упрочивается главным образом после победы при Каркемише в 605 году до Р. Х. Поэтому большинство исследователей относят книгу или по крайней мере её ядро к концу VII или началу VI века до Р. Х., чаще всего ко времени иудейского царя Иоакима (609–598 годы до Р. Х.), другие же предпочитают датировки после первого взятия Иерусалима вавилонянами в 597 году до Р. Х.

Диалог с Богом в эпоху халдеев

Тот, кто откроет книгу, держа в уме образ пророка, обличающего народ за идолопоклонство, каким его рисуют синаксари, будет удивлён: Аввакум обращается прежде всего к Самому Богу, а не к народу. Книга начинается с жалобы, с вопроса, «доколе» пророк будет взывать, не будучи услышан, в то время как вокруг царят неправда и насилие, и Бог отвечает, что воздвигает халдеев, народ жестокий и стремительный, как орудие Своего суда. Но ответ рождает новый, более глубокий вопрос: как может Святой, чьи очи слишком чисты, чтобы смотреть на зло, терпеть нечестивого, поглощающего того, кто праведнее его? Тогда пророк становится на стражу, чтобы дождаться ответа, и ответ приходит как видение, которое надлежит ясно начертать на скрижалях, с призывом ждать его исполнения, хотя бы оно и замедлило.

Далее следуют пять «горе», пять язвительных обличений угнетателя, который обогащается чужим добром, строит города на крови и поклоняется немым идолам, — идолам, упомянутым здесь, парадоксально для синаксарной схемы, как грех завоевателя, а не Иуды. Третья глава, озаглавленная «Молитва Аввакума», — это псалом с музыкальными пометами, такими как еврейское села, которое Семьдесят передали словом диапсалма; она описывает пришествие Бога как богоявление среди землетрясений и бурь и завершается исповеданием упования: даже если смоковница не расцветёт и виноградные лозы не принесут плода, пророк возрадуется о Боге спасения своего. Своеобразие книги в том, что она открыто ставит вопрос о Божественной справедливости перед лицом торжества неправедного, и этим объясняется, почему современные толкователи нередко читают её как раннюю теодицею.

«Праведный верою жив будет»: один стих, много прочтений

Немногие стихи Ветхого Завета имели столь богатую последующую судьбу, как четвёртый стих второй главы, и немногие столь ясно показывают, как перевод становится толкованием. Еврейский текст говорит, что праведник будет жив своей верностью, то есть стойкостью в испытании, тогда как Семьдесят перевели: «ὁ δὲ δίκαιος ἐκ πίστεώς μου ζήσεται» — «праведный же от веры Моей жив будет»; эту формулировку понимали то как указание на верность Бога, то как веру в Него. Апостол Павел приводит стих в Послании к Римлянам и в Послании к Галатам без всякого притяжательного местоимения и делает его основанием своего учения об оправдании верой; Послание к Евреям, согласно его критическому тексту, приводит его так, что «Мой» относится к праведнику, а не к вере; а столетия спустя тот же стих окажется в центре богословских споров эпохи Реформации. Итак, три, а то и четыре разных оттенка в одних и тех же немногих словах, причём ни один из них не отменяет остальных.

Ещё одно, совершенно иное прочтение сохранилось в Пешере на книгу Аввакума, одной из первых семи рукописей Мёртвого моря, найденных в Кумране в 1947 году. Свиток длиной около полутора метров, с тринадцатью столбцами еврейского текста, датируется второй половиной I века до Р. Х. и стих за стихом толкует первые две главы книги, применяя их к истории общины, которая его создала: халдеи пророка становятся киттиями, то есть римлянами, а за персонажами текста угадываются Учитель праведности, Нечестивый священник и Муж лжи — фигуры, чья личность так и не установлена. То, что толкователь останавливается в конце второй главы, побудило некоторых предположить, что молитва третьей главы первоначально бытовала отдельно; однако другие, почти современные рукописи Двенадцати пророков из Иудейской пустыни содержат и третью главу, так что молчание пешера может объясняться попросту интересами его автора.

От рва Даниила к гробницам пророка

Самое известное повествование об Аввакуме находится не в его книге, а в уже упомянутом дополнении к Книге Даниила, где ангел берёт его за волосы головы, когда тот несёт пищу жнецам в Иудее, и переносит в Вавилон, чтобы он накормил Даниила во рву львином. «Жития пророков» встраивают этот эпизод в целое жизнеописание: когда Навуходоносор вторгся в страну, Аввакум бежал в Остракину, на границу Египта, жил пришельцем в земле Измаила, позднее вернулся и готовил пищу для жнецов, был перенесён в Вавилон, чтобы дать пищу Даниилу, и возвратился, никому не рассказав о случившемся, дал иудеям знамения о будущем Храма и скончался за два года до возвращения пленников, будучи погребён на собственном поле. Синаксарная формула о том, что он почил в мире и был погребён в земле отцов своих, отражает это предание, а не библейский текст.

Именно эту гробницу, по его словам, обрёл в конце IV века Зевенн, епископ Елевферопольский. Историк Созомен, писавший в Константинополе между 439 и 450 годами, то есть примерно полвека спустя, рассказывает, что мощи Аввакума и пророка Михея были открыты епископу во сне при Феодосии Великом и обретены в двух селениях Елевферопольской округи, мощи Аввакума — в Киле, древней Кеиле. Запись об обретении мощей в базе данных Cult of Saints Оксфордского университета отмечает, что паломница Эгерия, проходившая через эти места в 384 году, ничего подобного не упоминает, а значит, события следует относить к концу 380-х или к началу следующего десятилетия, и что одно из новейших предположений связывает их с соперничеством Зевенна с Иерусалимским епископом Иоанном. Замечу здесь, что Созомен представляет эти обретения как знаки процветания христианства при Феодосии, что многое говорит о назначении рассказа и почти ничего — об историчности самого отождествления.

Впрочем, христианская Палестина была не единственной, кто притязал на пророка. Примерно в километре к югу от города Туйсеркан на западе Ирана восьмигранная кирпичная башня с коническим верхом почитается как гробница Аввакума и иудеями, и мусульманами; там есть мраморная надгробная плита, семисвечники, звезда Давида и надписи на еврейском и персидском языках из книги пророка. Соответствующая статья Encyclopaedia Iranica с подобающей научной сдержанностью отмечает, что ни одно свидетельство не объясняет, как пророк мог оказаться в Иране, что утверждение, будто он был среди вавилонских изгнанников, лишено исторического основания, и что уже еврейский путешественник 1820-х годов выслушал местные рассказы, но не был ими убеждён. Две гробницы, стало быть, в двух разных странах, у каждой свои паломники, а между ними — книга, не говорящая ни слова о смерти своего автора.

Песнь Аввакума в богослужении и на иконе

Если жизнеописание пророка принадлежит области предания, то его присутствие в православном богослужении повседневно и осязаемо. Молитва третьей главы в редакции Семидесяти — это четвёртая из девяти библейских песней утрени, начинающаяся словами «Κύριε, εἰσακήκοα τὴν ἀκοήν σου καὶ ἐφοβήθην» («Господи, услышах слух Твой и убояхся»), и на её основе слагалась четвёртая песнь канонов византийской гимнографии, так что её образы, преображённые, возвращаются в сотнях песнопений. Здесь различие между греческим и еврейским текстом сыграло решающую роль: там, где еврейский текст просит Бога явить Своё дело «посреди лет», Семьдесят прочли «ἐν μέσῳ δύο ζῴων γνωσθήσῃ» («посреде двою животну познанся»), и этот стих отцы связали с вифлеемскими яслями, а «ὄρος κατάσκιον δασύ», гора приосенённая чащи, из которой грядёт Святой, стала для гимнографии прообразом Богородицы — именно так, как это выражено и в одном из тропарей праздника пророка. Кони Божии, возмущающие воды многие морские, истолкованы в кондаке того же праздника как апостолы, потопляющие заблуждение, а стража второй главы, на которой пророк стоит в ожидании ответа Божия, подсказала преподобному Иоанну Дамаскину начало четвёртой песни пасхального канона: «Ἐπὶ τῆς θείας φυλακῆς ὁ θεηγόρος Ἀββακούμ» («На божественней стражи богоглаголивый Аввакум…»), где пророк призывается стать вместе с верными и показать светоносного ангела, возвещающего Воскресение. Это, заметим, христологические прочтения греческого текста, принадлежащие истории восприятия книги, а не её первоначальному смыслу, — что нимало не умаляет их богословской и поэтической ценности для традиции, которая их выработала.

Ровно то же восприятие встречаем и в иконографии. Русская икона XVII века из церкви Епифания в Кирилло-Белозерском монастыре, предположительно приписываемая живописцу Терентию Фомину из Вологды, изображает Аввакума в поясном образе, юным и безбородым, в тёмно-зелёном хитоне и красном гиматии на золотом фоне, указывающим правой рукой на развёрнутый свиток. Церковнославянская надпись на свитке передаёт стих о Боге, Который придёт от юга, и о Святом из горы приосенённой, где «Феман» Семидесяти, топоним, означающий по-еврейски также «юг», переведён в своём обычном значении; так живописец, выбрав этот стих среди множества других, вложил в руку пророка именно ту фразу, которой православное богослужение именует его провозвестником Богородицы.

Источники и литература

• James, M. R. (1920). The Lost Apocrypha of the Old Testament: Their Titles and Fragments. London: SPCK.
• Rahlfs, A., Hanhart, R. (ред.) (2006). Septuaginta. Editio altera. Stuttgart: Deutsche Bibelgesellschaft.
• Soroudi, S. (2002). Ḥabaqūq, Tomb of. Encyclopaedia Iranica, т. XI, вып. 4, с. 425.